gztГруппа «Крематорий» отмечает свой 25-летний юбилей. «Самый веселый на этой планете ансамбль», как называли себя сами музыканты в одной из песен, занимает в русском роке свое, совершенно отдельное место. Их нечасто зовут на фестивали, не говоря уже о радио и телевидении, но для молодежи 80-х, еще помнящих терпкий аромат портвейна, ценность западных виниловых пластинок и атмосферу подпольных домашних концертов-квартирников, такая дата многое значит. В преддверии субботнего юбилейного концерта в возвращающемся к рок-жизни легендарном ДК имени Горбунова поговорить с Арменом Григоряном, лидером группы с некогда жутко пугавшим чиновников от культуры названием, довелось корреспонденту «Газеты» Алексею Певчеву.

Некоторые музыканты к юбилеям относятся не скептически, а вовсе негативно. Да и слова «юбилей» и «рок-н-ролл» не очень стыкуются. А ты как относишься к этой теме?

Ну, частично согласен. Но мне приходится это делать, потому что существует такая " крематорская " традиция. Возможно, она восходит к коммунистическим временам, когда на съездах партии каждую пятилетку отмечали особенно. Вот и у нас в группе с пятилетнего возраста пошла такая традиция.

В этом году, оглядываясь назад, я понял, что четвертьвековой юбилей — это действительно очень много для группы, которая не представляла столь долгого пути и в названии которой заложены эпатаж и попытка шокировать общество. Тем не менее это был долгий и свободный путь. Начали мы год назад, и, видимо, придется продолжить. Потому что я пообещал не отказать ни одному городу, который захочет нас увидеть. Сейчас это около 200 городов России и СНГ. Так что пьянка немного затягивается...

Думал ли ты в годы, скажем, «Винных мемуаров», что будут юбилеи, что вы будете эдакими «дядьками», умудренными опытом, а для иных молодых музыкантов слова «русский рок» станут ругательными?

К сожалению, я понимаю почему «русский рок» звучит как ругательство. За все время его существования не было создано ни одного мирового бренда. Я не имею в виду «петрушек» времен перестройки. Но, мне кажется, надо с терпимостью относиться к своему прошлому. Что смогли сделать, мы сделали.

Конечно, в русском роке нет галереи великих инструменталистов. Нет Джимми Хендриксов, Джеков Брюсов, вокалистов хотя бы уровня Яна Гиллана. Но есть что-то еще, и не надо плевать в свое прошлое. И если молодые группы, которые есть сейчас или появятся в ближайшее время, заявят о себе, я буду этому искренне рад. Впрочем, то, чем группа жила в начале 80-х, скорее напоминало не музыку, а попытку вырваться за рамки, в которые нас поместила система. Это был побег к свободе. Или к ее иллюзии. Наш образ жизни и наша музыка совпадали. Мы не думали о деньгах, и, самое главное, как мне кажется, нами было сделано что-то очень правильное.

Сколько народу прошло через команду? Поддерживаешь ли ты с ними контакт? Каковы ваши отношения с одним из родоначальников «Крематория» Виктором Троегубовым?

Через команду прошло около 50 человек. Я бы с удовольствием пригласил кого-нибудь поучаствовать в концерте, если бы кто-то продолжал музыкальную деятельность, но вот, к своему ужасу, я понял, что музыка у них сейчас ограничивается максимум преподавательской деятельностью. Те люди, с которыми мы начинали, остались в глухом прошлом, и я, честно говоря, ностальгии по этому поводу не испытываю. Мы встречаемся, но никакого желания работать вместе уже давно нет.

Гарик Сукачев рассказывал мне, что после того, как один за другим стали уходить из жизни участники «Неприкасаемых» — Толик Крупнов, Леша Ермолин, Александр Косорунин, он думал о том, чтобы сменить название. Ваше название в советские времена вы политкорректно сокращали до короткого «Крем». Скажи, поговорка «Как вы лодку назовете, так она и поплывет» в отношении вашей «лодки» действовала?

Как это ни странно, у нас никто не умер. Эта пословица для нас ничего не значит. У нас все было, как ни странно, наоборот. Название оказалось для нас счастливым.

Ведь в общем-то такое страшное название, ассоциирующееся у кого-то даже с трубами Освенцима, всегда было философским. Ряд публики сразу отсеялся сам собой. И я этому даже ряд. Собственно, группа никогда не была рассчитана на ширпотреб, и это у нас получилось. Потом уже сама публика додумывала и свою философию, и свою игру.

С годами чувство того, что «сомнительный звук, но в каждом аккорде святая вера в рок-н-ролл», не иссякло?

Ты знаешь, когда я слушаю отдельные свои старые альбомы, я все-таки их не понимаю. Я не понимаю альбом «Ботаника» или «Текиловые сны». Возможно, если я сейчас выпью, то они мне даже понравятся. Но это был период, когда, мне кажется, у нас был перебор со стаканом. Что касается рок-н-ролла, я уверен, что он не способен изменить мир и рок музыканты не столь значимые фигуры в общественной жизни. Есть политика, есть бизнес, есть бандитизм — вот это может двигать фигурки на шахматной доске. А музыканты... Они могут взывать к разуму, к сердцу, к душе, но не способны ничего изменить. Поэтому вера в рок-н-ролл как в нечто, из жизни общественной исчезла. «Это всего лишь рокн-ролл», как говорил Мик Джаггер.

Твоя команда никогда не изменяла своей рок-н-ролльной направленности. А твои личные музыкальные пристрастия меняются? И кто для тебя сейчас Дженис Джоплин, T.Rex и The Doors?

Мы старались меняться. В нашей музыке есть смешения разных стилей, и я пытался делать альбомы, отличные от предыдущих. Сейчас для меня вся музыкальная палитра свелась к двум направлениям: это американская музыка и английская. В основном это средство выражения звука, игра с ним. Мелодий, которые меня бы поразили, нет. Увлечение рок-н-роллом у меня на нулевом уровне. Я не вижу ничего нового. На сегодняшний день даже я, работая в студии, пытаюсь делать экспериментальную музыку, экспериментировать во всем. Выйти за рамки рок-н-ролла. К сожалению, все названные тобой музыканты остались во временах юности.

Но твой экспериментальный электронный проект «Третий ангел» не был оценен, и, пожалуй, мало кто про него вообще слышал...

Над «Ангелом» мы работали с людьми, не имеющими никакого отношения к рокнроллу. В тот момент с «Крематорием» мы топтались на месте. Это было связано с общей «усталостью металла» , то есть в какой-то момент музыканты группы превратились в ремесленников, нужен был взлет. Тот альбом — «Китайский танк» — был для меня поворотным.

Мы никогда не записывали песни, вначале моделируя их на компьютере. И «Третий ангел» остался сугубо студийным проектом. Это не воспроизвести на сцене и еще труднее совместить графики двух проектов. Но, с другой стороны, если бы не было «Третьего ангела», не было бы и «Амстердама».

Что за все годы существования и развития отечественного рок-н-ролла и околомузыкальной ситуации тебя радовало, а что откровенно бесило?

Мне не нравилось все, что касается рок объединений: петербургского рок-клуба, московской рок лаборатории, куда мы вынуждены были вступить. Вот с тех-то пор у меня и выработалась стойкая аллергия ко всем общественным организациям и союзам. Как только возникла рок-лаборатория, тут же возникли какие-то междусобойчики, мы постоянно оказывались за бортом каких-то фестивалей, поездок. Настоящая совковая система!

С тех пор мы ушли в свободное плавание: мы вполне себе независимые. И мне это нравится. Такая позиция ни к чему не обязывает, что и отражается на творчестве. Мы свободны от понятия «формат» , от людей, не обладающих музыкальным вкусом и тем не менее определяющих, как кому звучать. Весь прогресс, который существовал в музыке, остался в 70—80-х, во времена появления программы «Взгляд». Сейчас никакого развития нет. Сидит кто-то и руководит — пирамида. Пугачева и Кобзон в поп музыке, а в рок-н-ролле — еще кто-то.

И группы существуют за счет пиара. Вместо творчества либо плагиат, либо бессмыслица.

Расскажи о своих экспериментах в области живописи.

Ну, живопись у меня исключительно в качестве хобби. Я не отношусь к этому серьезно. Недавно был аукцион, и по закону одну картину пришлось продать. Но это всего лишь один из способов выразить свое настроение.

У меня было очень много друзей (к примеру, Василий Гаврилов), в мастерских которых я выпил не один стакан, но тяга к холсту осталась. А еще для меня это еще и психотерапевтический акт: для того чтобы не ссориться с женой, берешь кисть и успокаиваешься. Последняя выставка называлась «На крупицах», а первая была в ЦДХ. Представляешь, проезжаю я как-то по Крымскому мосту, а там такая огромная вывеска: «Армен Григорян». Почти как «Ленин»!

Есть ли песни, которые тебе уже откровенно неинтересно исполнять, но ты знаешь, что публика их ждет, и приходится это делать? Вот Макаревич на вопрос, не надоело ли ему исполнять «Поворот», заявил, что, мол, молитвам куда больше лет, а они не надоели. А что ты ни за что не станешь играть?

Да, в рок-н-ролле существует система заложников. Так же как Пол Маккартни заложник «Yesterday», а группа Rolling Stones заложники «Satisfaction», так и мы заложники наших старых хитов.

Знаешь, то, что я создал «Мусорный ветер» и «Безобразную Эльзу», не говорит о том, что я могу ими управлять. Частенько песня начинает управлять мной... Правда, в течение долгого времени, когда мы играли наш прежний материал, был период, когда и «Мусорный ветер», и «Безобразная Эльза» куда-то пропадали. Но они нам не надоели. Просто не надо превращать гастрольную деятельность в чес. Надо делать перерывы и успевать соскучиться по своим песням. Нужно оставлять некий творческий зазор и не превращать все это в постоянное стучание молотком по наковальне.

Ты согласен, что «рок-н-ролл — это не работа, рок-н-ролл — это прикол»? Насколько тебе интересно то, что делают твои коллеги сейчас? Чьи работы тебе интересны неизменно?

Вообще рок музыканты сейчас слушают друг друга крайне редко. Уж альбомы точно. Если только какую-то песню на радио. Ну, пропал интерес. Иногда даже я не могу слушать некоторые «сочинения» без раздражения. Понравилась группа Lumen — не стал переключать ТВ, случайно попал на концерт группы Salvador — отличная команда. Но их так мало... То, что нам дарят на концертах, в основном вторично. Все напоминает столпов рока — Б.Г., Кинчева, Цоя. То есть всех «слонов» и «черепах».

А ты чувствуешь какую-нибудь связь с кем-то из этой плеяды? Может, с Майком Науменко?

Безусловно! Мы до сих пор играем его песни. Я скажу так: думаю, если бы не Майк, не было бы и «Крематория». Майк был первым питерским музыкантом, которого мы услышали в начале 80-х. Это была первая волна с берегов Невы. В «Атмосферном давлении» — группе, в которой я тогда играл, нашим символом были Black Sabbath, и все, что мы делали, было в рамках тяжелого рока. И скатиться тогда на уровень домашней акустики было странно, безусловно, к этому нас подтолкнул именно Майк. В итоге я начал писать песни на русском, и получилось то, что получилось.

Но иногда «Крематорий» считали эдакими последователями «Аквариума»...

Гребенщикова я услышал значительно позже, когда мы уже выпустили «Винные мемуары» и «Крематорий » . Майк был " папой " и им для группы по сути и остается. Майк был очень близок нам, и мне понятно, как играть его песни. А вот песни Цоя — нет. У нас с Майком какая-то «грамматическая» связь.

«Крематорий», мне кажется, все время находится немного в стороне от всяких процессов: начиная от форматов и заканчивая проектами типа «Трибьют „Машине времени“. Почему в этом масштабном действе вас не оказалось?

К „Машине“ я отношусь с огромным уважением. Я еще совсем мальчиком ходил на концерты, и для меня это дядьки, которые стоят на пьедестале: представь только — группе 40 лет! А нам 25. То есть люди играли уже 15 лет в тот момент, когда мы только начинали. Нереальная цифра! Я их очень уважаю, но делать что-то проходное и вместе со всеми крикнуть „Ура“ мне неинтересно.

Ваш последний альбом „Амстердам“, один из лучших в дискографии группы, да и в рамках всего жанра в целом, вышел в прошлом году и явно ознаменовал новый этап. Не пора продолжить в том же духе?

Мне кажется, иногда не стоит спешить. Когда смотрю на коллег, которые выпускают по альбому, а то и по два в год, все это начинает напоминать мне создание информационного повода. На момент выпуска „Амстердама“ мы шесть лет ничего не выпускали, и у нас накопилось действительно много хорошего материала. Нам очень повезло с саундпродюсером Ильей Шаповаловым. И то, что по результатам продаж диск стал золотым, подтверждает, что иногда молчание — золото.

Что бы ты пожелал своим музыкантам из „Крематория“ на ближайшее десятилетие?

Не строить никаких творческих планов, жить сегодняшним днем и ждать, когда госпожа Муза поцелует. Если не в зубы, то хотя бы в зад.

Справка газеты

Армен Сергеевич Григорян родился 24 ноября 1960 года в Москве.

Группу «Крематорий» организовал со своим одногруппником по факультету радиоэлектроники Московского авиационного института Виктором Троегубовым. После ряда магнитофонных альбомов и подпольных квартирных концертов песни «Безобразная Эльза» , «Кондратий» , «Таня» , «Крематорий» , «Мусорный ветер» стали народными гимнами студентов и нетрезвой молодежи. Тандем Григорян — Троегубов оказался недолговечным, но периодические пертурбации в составе идут группе на пользу. Кроме «Крематория» Армен Сергеевич возглавляет Всемирное общество друзей кремации и армрестлинга (ВОДКА). С годами стиль группы, изначально напоминающий утяжеленный американский фолк, пришел к более жесткому року с текстами, основанными на личном мистическом и бытовом опыте лидера. На сегодняшний день группа «Крематорий» выпустила 15 альбомов.

Алексей Певчев Источник: http://www.gzt.ru/

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев.
Возможно, вам необходимо зарегистрироваться на сайте.